Не в том беда, что в сердце боль за нас с тобой
А втом,ч то боль невелика...

Наши вялые дни как опавшие листья,
Мы ослепли, как слепнут в асфальте цветы.
Я раскрашивал курицу, вышла жар-птица,
Но тебя не раскрасишь, ты - это ты.

Вместо храма построить сарай не сумели,
Заблудились в дождях, страх к воде затая.
Ты пыталась согреть охладевшее тело,
Но меня не согреешь, я - это я.

Я устал продираться сквозь заросли буден,
Ты устала дрожать в ожиданьи зимы.
Мы с тобой ненормально нормальные люди,
Мы с тобой не изменимся, мы - это мы.

"Даймон ему достался нудный.Он сидел в запыленной бутыли, время от времени скреб по стеклу, и ныл. Ныл противно, заунывно, и продолжалось так уже не первый век.- Отпусти меня, Христом Богом молю!- Нишкни! – привычно огрызнулся человек. – Каким Христом Богом, обалдел совсем?- Жалко, да, жалко?! – вдруг взъярился даймон, но больше ничего не сказал."

Я не знаю, с чего начать, а через минуту я буду уже не человек, а взбесившийся администратор. Вы никогда не видели взбесившегося администратора? Сейчас увидите. Я буду судить, карать, распределять блага! Я буду властвовать, предварительно разделив! Теперь я представляю, как плохо жилось королям и всяким там императорам-диктаторам! Слушайте, друзья, вы только, пожалуйста, не уходите! Я буду гореть на работе, а вы сидите и сочувствуйте. Мне здесь никто не сочувствует...

Нет, не смех она сдерживала, а слезы. И теперь перестала сдерживать. Упала лицом в ладони и разрыдалась. О Господи! Женские слезы – это вообще ужасно, а тут я вдобавок ничего не понимал. Она рыдала бурно, самозабвенно, как ребенок, вздрагивая всем телом, а я сидел дурак дураком и не знал, что делать. В таких случаях всегда протягивают стакан воды, но в кабинете-мастерской не было ни стакана, ни воды, ни каких-либо заменителей – только стеллажи, уставленные предметами неизвестного назначения.

( несколько абзацев любви )

Знаете, я, все-таки, мужчин люблю.
С женщинами я тоже провожу время в постели, но реже.

Вчера их было двое. Но люблю я их как одного. Так что это высокоморальные отношения.
Правда, я не различаю их по голосу. Они всегда говорят чужими устами:

– Ну что вы тут расселись, Леонид Андреевич? Крапивы не видели?
– Никогда в жизни не видел. Но я читал. И знаете, Марк, давайте я спишу вас с корабля... Вы как-то испортились, избаловались. Разучились радоваться простой жизни.
– Я не знаю, что такое простая жизнь, – сказал Марк, – но все эти цветочки-крапивочки, все эти стежки-дорожки и разнообразные тропиночки – это, по-моему, Леонид Андреевич, только разлагает. В мире еще достаточно неустройства, рано еще перед всей этой буколикой ахать.
– Неустройства – да, есть, – согласился Горбовский. – Только они ведь всегда были и всегда будут. Какая же это жизнь без неустройства? А в общем-то все очень хорошо. Вот слышите, поет кто-то... Невзирая ни на какие неустройства...

Они вообще мне нашаманили чудесных снов, потому что мы еще поговорили про актуальное. Любовь, дружбы и детей.

– Она слишком любила музыку, – сказал Марк. – Нельзя же в каждый полет брать с собой хориолу. Хватит с нас и вашего проигрывателя. Перси терпеть не может музыки.
– В каждый полет, – повторил Горбовский. – Все дело в том, Марк, что мы слишком стары. Двадцать лет назад мы не стали бы взвешивать, что ценнее – любовь или дружба. А теперь уже поздно. Теперь мы уже обречены. Впрочем, не теряйте надежды, Марк. Может быть, мы еще встретим женщин, которые станут для нас дороже всего остального.
– Только не Перси, – сказал Марк. – Он даже не дружит ни с кем, кроме нас с вами. А влюбленный Перси...
Горбовский представил себе влюбленного Перси Диксона.
– Перси был бы отличный отец, – неуверенно предположил он.
Марк поморщился.
– Это было бы нечестно. А ребенку не нужен хороший отец. Ему нужен хороший учитель. А человеку – хороший друг. А женщине – любимый человек. И вообще поговорим лучше о стежках-дорожках.

Идеалисты...  А еще мне про работу понравилось. Я вообще люблю, когда они мне про работу рассказывают. У них всегда выходит так, вроде они только беседуют и ИБД. А на деле, на деле не влюбится в этох мужчин невозможно.

Я не знаю, с чего начать, а через минуту я буду уже не человек, а взбесившийся администратор. Вы никогда не видели взбесившегося администратора? Сейчас увидите. Я буду судить, карать, распределять блага! Я буду властвовать, предварительно разделив! Теперь я представляю, как плохо жилось королям и всяким там императорам-диктаторам! Слушайте, друзья, вы только, пожалуйста, не уходите! Я буду гореть на работе, а вы сидите и сочувствуйте. Мне здесь никто не сочувствует...

Вообче-то я хитра
В смысле подлости нутра,
Да чавой-то мне севодня
Не колдуется с утра!..

Стихи под эпиграфом

          "То, что дозволено Юпитеру,
          не дозволено быку..."

     Каждый пред Богом
         наг.
     Жалок,
        наг
         и убог.
     В каждой музыке
         Бах,
     В каждом из нас
         Бог.
     Ибо вечность --
         богам.
     Бренность --
         удел быков...
     Богово станет
         нам
     Сумерками богов.
     И надо небом
         рискнуть,
     И, может быть,
         невпопад
     Еще не раз нас
         распнут
     И скажут потом:
         распад.
     И мы
        завоем
         от ран.
     Потом
         взалкаем даров...
     У каждого свой
         храм.
     И каждому свой
         гроб.
     Юродствуй,
        воруй,
         молись!
     Будь одинок,
         как перст!..
     ...Словно быкам --
         хлыст,
     вечен богам
         крест.

             1958

Диалог из сериала.
- Уйди! Я специально так далеко разговариваю, - цедил он, поверчивая в руках мощную хрустальную пепельницу. - Чтобы пепельница не долетела, если я ее кину.
И через паузу.
- В даму пепельницей - нехорошо. Дурной тон!.
- Уау! Вы заметили?! Что я дама?!

Ну ооочень знакомый диалог!

Бывает же так, когда цитировать хочется главу. А то и всю повесть. И самым экономным способом это выразить: том такой-то, стр. 346-668. Допустим. Но я сейчас покромсаю.

Вот это просто прекрасно в части, к примеру, формулировок и сочетаний. Образов.

Странности... Нет никаких странностей. Есть просто неровности. Внешние свидетельства непостижимой тектонической деятельности в глубинах человеческой натуры, где разум насмерть бьется с предрассудками, где будущее насмерть бьется с прошлым. А нам обязательно хочется, чтобы все вокруг были гладкие, такие, какими мы их выдумываем в меру нашей жиденькой фантазии... чтобы можно было описать их в элементарных функциях детских представлений: добрый дядя, жадный дядя, скучный дядя. Страшный дядя. Дурак.

Это потому что часто хочется получить ответ.

Почему человек никак не научится жить просто? Откуда-то из бездонных патриархальных глубин все время ползут тщеславие, самолюбие, уязвленная гордость. И почему-то всегда есть что скрывать. И всегда есть чего стесняться.

Это про любовь - логически. Прелесть, по-моему!

Потом он снова откинулся в кресле и в сто первый раз попытался логически решить задачу: «Я люблю девушку, девушка меня не любит, но относится хорошо. Что делать?»

Что, собственно, изменилось бы, если бы она меня полюбила? Можно было бы обнимать ее и целовать. Можно было бы быть все время вместе с ней. Я бы гордился. Все, кажется. Глупо, но все. Просто исполнилось бы еще одно желание. Как все это убого выглядит, когда рассуждаешь логически! А по-другому рассуждать я не умею. Пустой я человек, циник. Он увидел Галку, как она говорит, – немного через плечо, и глаза у нее прикрыты ресницами... Почему все устроено так глупо: можно спасти человека от любой неважной беды – от болезни, от равнодушия, от смерти, и только от настоящей беды – от любви – ему никто и ничем не может помочь... Всегда найдется тысяча советчиков, и каждый будет советовать сам себе. Да и потерпевший-то, дурак, сам не хочет, чтобы ему помогали, вот что дико.

А дальше - про работу и уже хочется наизусть. Но слишком много, чтобы писать. Вообще именно тут хочется воспользоваться издевательским советом сидящей рядом. Выписать/подчеркнуть. Выучить. И пусть все думают, что это я такая умная